Это первое интервью, которое дал прессе заместитель начальника охраны Первого лица Абхазского государства Владислава Григорьевича Ардзинба полковник Владимир Емельянович Жулев. 55 лет безупречной службы, из них – 23 года в Комитете государственной безопасности Абхазии, 32 года в Государственной службе охраны (ГСО). Создавалась она в сложные годы, когда возникла необходимость охранять Председателя Верховного Совета Абхазской Автономной Республики В.Г. Ардзинба. Формировалась служба из опытных сотрудников КГБ Абхазской АССР.

Первыми должностными лицами, которые обеспечивали личную безопасность и охрану В. Г. Ардзинба, были старшие офицеры В. Е. Жулев и В. Г. Бганба.

Убедить Владимира Жулева поделиться воспоминаниями о Первом Президенте Республики Абхазия было очень трудно, но удалось. Сработал железный аргумент: не вечная у нас жизнь, и потому важно рассказывать молодым, насколько искренним, честным и простым был создатель и Первый Президент Республики Абхазия, как любил он людей и саму жизнь. Кто, как не человек, находившийся при Председателе Верховного Совета Абхазии неотлучно, видевший его разным и в самые драматичные моменты, доподлинно расскажет, какой он…

– Можем ли мы утверждать, что личное обаяние абхазского руководителя сыграло огромную роль при создании имиджа нашей страны – поначалу воюющей, отстаивающей законное право на собственную жизнь, ценой огромных потерь победившей и восстающей из руин?

– Это безусловно, – отвечает Владимир Емельянович, – куда бы ни отправился руководитель Абхазии, он повсюду сразу же вызывал сначала интерес, потом симпатию, неизменно перерастающую в искреннее расположение, дружбу, а впоследствии – и в любовь к Абхазии в целом. Имело значение и его собственное – очень теплое – отношение к людям.

Непримиримым и жестким он становился только с врагами, с предателями, с теми, кто посягал на благополучие его родины, на здоровье и жизни людей, которых он любил, ценил и берег… Владислав Григорьевич с благодарной любовью относился ко всем, кто поддерживал нас, кто помогал Абхазии.

Помню, как журналисты организовали приезд в Гудауту Андрея Караулова, как часто приезжал к нему Сергей Шойгу, как он принимал у себя Микаэла Таривердиева с супругой… Много разных людей приезжали в Абхазию во время войны, чтобы из первых уст узнать, что происходит, каковы, что называется, причины, корни войны… Я видел, что люди, прежде с нашим руководителем не знакомые, уезжали потрясенные. Не раз наблюдал, что некоторые после общения с Владиславом Григорьевичем даже перенимали его теплую, уважительную манеру обращения к окружающим. Словно познали нечто большее, чем просто информацию, и уезжали совершенно другими… Прощаясь, почти все со вздохом говорили: «Повезло вам с руководителем! Какой человек! Все у вас в Абхазии будет хорошо!»

– Расскажите, пожалуйста, о себе, вы же из семьи потомственных сухумчан… Как начиналась ваша миссия рядом с Владиславом Григорьевичем?

– После службы в Советской армии я был направлен в Комитет государственной безопасности Абхазской АССР и, пройдя соответствующее обучение, с начала семидесятых годов приступил к работе в этой структуре.

Зимой 1991 года руководство Комитета командирует меня в Верховный Совет Абхазии: необходимо было обеспечить безопасность перспективного молодого политика – Председателя Верховного Совета Владислава Григорьевича Ардзинба. Мы познакомились, какое-то время присматривались друг к другу, сошлись характерами… Вскоре к нам был направлен и мой коллега Виталий Бганба.

Время было тревожное… А когда к нашим внутренним событиям добавилось еще и августовское ГКЧП 1991 года, Верховный Совет и его Председатель получили вторую рабочую зону и кабинет – в здании Совмина на площади Ленина, сгоревшем в сентябре 1993 года во время освобождения Сухума.

– Когда вы почувствовали, что ситуация близка к критической?

– Мы были начеку постоянно. Владислав Григорьевич жил с родителями в эшерском доме, и почти каждый вечер, когда мы отвозили его в Эшеру, по дороге нам встречались представители грузинских формирований, в том числе и сам Сосо Ахалая, который возглавлял местный отдел «Мхедриони». Это происходило все чаще. Они дислоцировались на территории Турбазы имени XV съезда ВЛКСМ (сегодня это «Айтар»). Виталий Бганба, который уже был в статусе начальника службы охраны, беседовал с ними, предупреждал, чтобы не провоцировали нас, а то это плохо для них кончится.

Не стану скрывать: Владислав Григорьевич своим совершенно свободным поведением нередко ломал нашу стратегию безопасности. Однажды во время праздничного концерта в Абхазском государственном драматическом театре (речь идет о довоенных событиях. – Ю. С.) он из заранее тщательно проверенной ложи – самого безопасного места в здании – переместился в центр зала и расположился среди молодежи. В ложе, объяснял он нам потом, было скучно и вообще как-то неудобно. Для него естественно было быть среди людей, со своим народом.

Он прекрасно танцевал, пел, знал редкие старинные абхазские песни. Есть немало хроникальных записей, на которых у него, танцующего, счастливое лицо, а у нас – вообще нет лиц от напряжения.

Вернусь к эшерскому дому семьи Ардзинба. Для Владислава Григорьевича это было не просто место, где он отдыхал. Каждую свободную минуту он стремился уделять своему участку. В крестьянском труде на земле он черпал особые силы. У него уже тогда был маленький трактор, на котором он с удовольствием работал. Иной раз приедешь к нему утром, а он еще не закончил вспашку. Галстук снимаешь, чтобы подключиться к делу, а он смеется: «Куда тебе, городскому, со мной, крестьянским парнем, тягаться! Ты пока кофе выпей! Вот, Шаабановна тебе уже сварила. Издалека машину заметила».

Свою маму, Надежду Ша-абановну Язычба, он называл «Шаабановна», подражая нам. Вообще к родителям он относился с особой нежностью.

Впрочем, он не только на земле работал с удовольствием. Всему, за что бы ни брался, он отдавался с душой, с азартом. Обладал фантастической работоспособностью. Мы энергетически чувствовали его состояние: вот он работает в кабинете – три часа, пять, восемнадцать... Мог работать по восемнадцать-двадцать часов без перерыва. Сигареты, кофе… Сигареты, кофе. Поспит часа четыре и снова за работу.

Отчетливо помню вечер накануне войны. Был уже десятый час, когда Владислав Григорьевич закончил работу и, захватив часть бумаг, направился к выходу. Когда я уже опечатал двери, мы оба услышали звонок по ВЧ – правительственная связь.

Я тут же снял пломбу. Владислав Григорьевич вернулся к столу и ответил на вызов. Звонил руководитель Грузии Эдуард Шеварднадзе.

– Приветствую, Владислав! Как дела? – раздался голос Шеварднадзе. – Какая повестка дня завтрашней сессии?

Казалось бы, абсолютно рядовой разговор, а между тем хитрый Лис звонил выведать, знает ли Владислав Ардзинба, что гвардейцы Госсовета Грузии уже движутся к границе с Абхазией и до начала войны остаются считанные часы.

– Современному поколению трудно представить, но в то время мы не имели мобильных телефонов, спутниковой связи, космической навигации, отслеживающей любые передвижения на земле.

– Разведка только утром сообщит, что грузинские формирования – колонна тяжелых танков, бронетранспортеров, другой техники – пересекли границу и направляются в Сухум.

Сессия, на которой планировалось обсуждать перспективы Абхазии как государства, была отменена. Мы с Владиславом Григорьевичем находились в здании Совмина. Ситуация требовала правильных незамедлительных действий: чтобы наш лидер мог руководить, обращаться к народу, нам нужно было сохранить его и обеспечить безопасность. Надо было уходить, а он все медлил, постоянно был на телефоне. Напряжение нарастало.

С огромным трудом мы уговорили Владислава Григорьевича выехать из города, забрали из Эшеры родителей, всех домашних, собаку и вывезли в Гудауту. Все было сделано вовремя: вскоре из подлетевшего к зданию Совмина вертолета кабинет Владислава Григорьевича был обстрелян прямой наводкой. На следующий день нам все-таки удалось пробраться в здание и собрать все уцелевшие после обстрела документы.

Происходящее требовало высокой концентрации воли, интеллекта, интуиции и, конечно, расчета. И хотя за годы службы я научился вытеснять из сознания прошлый негатив, уже ненужные воспоминания, события того дня я потом сотни раз прокручивал в голове и думал: могли мы выстроить ситуацию как-то иначе? Нет, все было сделано точно. Для меня на трагедию всей Абхазии накладывались еще и личные обстоятельства: моя супруга Наталья Васильевна Каюн, наши двое детей (четырехлетний сын и девятилетняя дочь) не имели возможности выбраться из Сухума. (Наверное, в данной ситуации, к счастью, что супруга была на девичьей фамилии.) Владислав Григорьевич переживал вместе со мной, когда стало известно, что гвардейцы Госсовета ворвались в дом моей мамы на Маяке, устроили погром, нашли семейную реликвию – кортик, издевались над мамой, требуя показать, где спрятано оружие.

Я чувствовал родственное отношение Владислав Григорьевича, когда он каждый раз перед сьемками и интервью предупреждал журналистов и операторов, чтобы меня оставляли за кадром, когда во время июньского перемирия при подготовке гуманитарного рейса в Сухум Владислав Григорьевич лично в деталях обсуждал с Юрием Воробьевым – первым заместителем председателя Госкомитета России по гражданской обороне, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий, как вывозить мою семью.

Только во второй половине июня 1993 года супруга и дети оказались в безопасности. Рано утром российский военный корабль прибыл из Сухума в порт Сочи. Наконец, обняв близких, я смог выдохнуть.

А он – еще нет. Он нес ответственность за каждого. За весь свой народ. И предстояло главное – одолеть безжалостного врага.

Владислав Григорьевич переживал гибель каждого человека, приходил сочувствовать семьям погибших, и это было не формально. Каждая потеря становилась его личной болью. Очень ценил вклад каждого воина, часто общался с добровольцами из республик Северного Кавказа, из  России и очень ценил их. С особым вниманием он относился к участию девушек в войне, в наступлениях. Поскольку со многими из них он был знаком с довоенных времен, понимал, что отговаривать их бесполезно. Он постоянно интересовался, как устроен их быт на войне, делал все, чтобы они ни в чем не нуждались.

Для нас, представителей его охраны, в профессиональном плане самыми тяжелыми были первые месяцы войны. Он рвался на передовую проверить, как дела, вовремя ли подвозят боеприпасы. Хотел во все вникнуть лично. И только после того как поздней осенью наши машины попали под обстрел и осколками был пробит камуфляж Гембера Ардзинба (Гембер, к счастью, не пострадал), он убедился, что подвергает риску не только свою и наши жизни, но и исход самой войны. Раз уж она развязана, значит, должна быть выиграна. Такие вот ступени мудрости мы постигали вместе.

Всю войну Владислав Григорьевич жил в колоссальном напряжении, а накануне наступления тем более. Он вообще почти не спал. Нас отправлял отдыхать, а сам продолжал работать. У него постоянно были совещания, беседы один на один. Вопросов сотни каждый день.

Я был рядом с ним днем, ночью… Пять часов сна, на которые тебя сменит товарищ, друг (иного быть не могло!), и вот ты снова рядом. Каждый из нас видел, какой он. Он ведь не жил – пылал. Так и сжег себя, никакой жалости к себе не испытывая. Безусловно, он не мог иначе…

Уход его из жизни я воспринял как потерю очень близкого человека...

– Спасибо за разговор.