Она стала местом общения, встреч для журналистов (благо, пресс- центр был рядом в здании районной Администрации), воинов, приходивших с линии фронта, родственников этих воинов, просто болеющих душой за то, что там, на фронте происходит.
В один из вечеров я со своей сестрой Ларисой Смыр(увы, её уже нет в живых) засиделись в этом кафе в беседе с кем- то. Говорили о разном, в том числе об аномальных явлениях, которых в ту войну наблюдалось немало. А когда вышли и распрощались со своими собеседниками, к нам подошел, чтобы познакомиться, Никсон Адлейба. Мы привлекли его внимание своим разговором об аномалиях, который он услышал, сидя, оказывается, невдалеке от нашего столика.
Никсон проводил нас до дома. Тогда и позже, когда он приезжал с фронта, мы много говорили о небе, о звездах, о потустороннем мире. Оказалось, что Никсон начитанный парень и с природным чутьем, ощущениями и познаниями в этой области. Мы подружились, он стал нам как родной. Впрочем, тогда мы все были друг другу родными.
Началось Мартовское наступление. К полуночи, перед уходом на Гумистинскую линию обороны, Никсон снял с пальца и отдал нам с Ларисой свое золотое кольцо-печатку.
‒ Если не вернусь, найдите мою жену в Гагре и отдайте ей. Пусть обязательно сбережет для сына, ‒ сказал он.
В тот день 14 марта операция сорвалась. Утром Никсон вернулся расстроенный. Кольцо мы ему вернули. А в следующую ночь началось наступление. Никсон уехал на фронт неожиданно. Мы его и не увидели перед уходом.
Кровавые дни марта казались вечностью. Внутри все горело, именно горело, от того, что я не знала, какова судьба моих пяти братьев только по фамилии Цвижба, одного родного и двоюродных, не говоря об остальных родственниках, друзьях, знакомых.
И вот на второй день наступления по местному телевидению сообщение: в морг поступил труп, который не могут опознать, примета ‒ кольцо. Вначале это сообщение услышала Лариса, но затаенно молчала. Потом в пресс-центре мы с ней услышали повторное сообщение. Мы замерли, какое-то время боялись посмотреть друг на друга, потому что у обеих была одна мысль ‒ Никсон.
Мы знали, что надо идти опознавать. Но ноги не шли. Где-то через полтора-два часа мы оказались в морге. Это был не Никсон. Хотя от души отлегло, но и радости не было. Парень, видимо, был русский, из добровольцев. Светлое чистое лицо. А кольцо на пальце ‒ простое обручальное. Сколько было таких ребят, кто приезжал и сразу шел в бой, не успев ни зарегистрироваться в штабе, ни подружиться с бойцами. В каком уголке России не дождалась мать этого парня, пролившего свою кровь за свободу Абхазии?
Никсон вернулся через два или три дня. Как мы радовались его возвращению! Как мы радовались, что он жив!
А в ту первую несостоявшуюся ночь наступления, когда он нам отдавал кольцо, мы долго втроем ходили по улицам Гудауты. Четко помню луну. Она висела низко где-то над морем, была необычайно яркая, какая-то огненно-желтая, наполовину полная. Висела не вертикально, а горизонтально ‒ прямой полоской к небу, а полукругом вниз. Мы все на нее смотрели.
Никсон тогда сказал:
‒ Я был в штабе, смотрел план наступления. Он хороший. Но звезды говорят не в нашу пользу.
И кто не помнит о том, как мартовское наступление на Сухум захлебнулось в крови?
