Было это в конце 70-х годов прошлого столетия. Такое обманчивое ощущение, будто это было вчера, но, увы, полувековой духовно-познавательный слой сурово-своевольной эпохи, мгновенно отрезвляет сознание и память, отметая прочь иллюзии и эмоции: ведь это было недавно, но это ведь было давно?! От тогдашних стихов поэта, пришедшего к нам в Сухум из живописно-причудливой Аимары, – преимущественно пасторально-интимных, веяло ароматом первых весенних цветов, подснежников, проникновенных чувств, эмоций, неким притягательно-соблазнительным пафосом юной бернсовской страсти. И этот диковинно-первозданный члоуско-аимарский шарм подхлестывался, как бы исподволь магией и божественностью неподражаемого шинкубовского стиха и слога.
По крайней мере, я помню его лирику такой яркой, броской, волнующей абхазскую молодежь, на редкость метафоричной, несущей в себе фольклорно-рапсодийное начало. Причем любовные стихи Лагулаа-поэта были достаточно утонченно-напевны. Язык поэта, творившего в расщелинах сияющих абхазских гор, воздухом был особенным: он дышал одухотворяющей свежестью. Такое создавалось ощущение, что он приехал из Аймарского предгорья в Сухум со своей манерой письма, своими интонационными курсивами, рефренами, игрой слов и изысканных эпитетов, со своей непохожестью на других авторов. И постепенно эта индивидуальная писательская особенность достаточно колоритно трансформировалась и в его ранних рассказах, в которых абхазская природа и ее волшебство, интимный мир поэта приобретают особую сакрально-магическую мотивацию и звучание.
Со временем рассказы Анатолия Лагулаа наполняются глубоким смыслом, нотками психологического самопостижения писателя, уверенно овладевающего тайнами литературного ремесла. А язык и стиль мастера шлифуются временем, житейским опытом, насыщаются новыми тонами и красками, постепенно становясь достаточно экспрессивными, живописно-ассоциативными.
Такими выстраданными, увиденными сквозь призму сложных жизненных перипетий, воспринимаю я любовные метаморфозы, изображенные писателем в повести «Сольвейг». Вещь отдаленно напоминает мне дух и аромат любовных страстей героя культового романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи...»
В этом блестящем рассказе Анатолия Лагулаа романтика и яркие всплески первой любви переданы весьма утонченно, глубоко, психологически убедительно. Сразу замечу, что в развитии образов, усилении их подспудного, сквозного воздействия Лагулаа-прозаику помогает его превосходное владение технологией диалогов, монологов, лирических отступлений. И все эти стилистические штрихи и мазки зримо и пластично отразились, в частности, в художественной ткани достаточно драматичного рассказа «Отец». Анатолий Лагулаа – тот профессионально сформировавшийся представитель современной абхазской прозы, кто, следуя путем исследований (их основу заложил выдающийся Алексей Гогуа) подсознательного мира маленьких, незаметных людей, умеет познавать богатый, завуалированный, порой безликой обыденностью, мир их тонких ощущений и скрытых в подкорках сознания рефлексий.
***
В «Сольвейге» автор дерзнул уйти от штампов излишне табуированного и чрезмерно скупого изображения любовных сцен, свойственных изначально традиционной абхазской ментальности. Но в то же время здесь найдена хрупкая золотая грань, позволяющая прозаику сыграть на слабых струнах сопереживающего читателя. Замечу как бы попутно, что в прозе Лагулаа изнутри проглядывается бдительный взгляд Лагулаа-лирика… И здесь мы наблюдаем синтетическое взаимопроникновение лиризма мастера и глубины постижения им подсознательных импульсов своих героев. И все эти нюансы талантливо сохранены и переданы замечательным абхазским писателем, переводчиком Виталием Шария, чья жизнь оборвалась слишком рано. На высоком художественном уровне осуществлены и переводы, выполненные блестящим мастером прозы Дауром Начкебиа, превосходным поэтом-переводчиком Алиной Жиба.
***
Драму грузино-абхазской войны, ее страшные разрушительные последствия раскрывают рассказы «Родина – одна…», «Грабители могил», «Ануаа-Рху», «Она погибла чистой…». Наиболее яркой, пропущенной через фильтр муки переживаний, на мой взгляд, является повесть (так я условно определил бы жанр этой вещи) «Ануаа-Рху». В ней писатель смог достаточно глубоко, многогранно и многопланово воспроизвести всю мерзость, дикость, безнравственность, присущие злонамерениям и преступным злодеяниям тех новоиспеченных «тбилисских вождей», кто цинично толкнул своих молодчиков и остервенелых голодранцев в пучину кровавой вакханалии, развязанной в мирной и свободолюбивой Абхазии в августе 1992 г. Рассказ «Ануаа-Рху» Анатолия Лагулаа, в котором спрессованы характерные и не блекнущие от времени и сроков давности сюжеты невидимой стороны абхазской трагедии, – весьма небрежно затушеванной всякого рода ангажированными борзописцами, – это, с моей точки зрения, одна из лучших вещей, посвященных в абхазской малой прозе пока еще слабо и однобоко освещенной военной тематике.
В целом сборник «Тревожная ночь» я склонен оценивать как знаковое явление современной абхазской литературы, небезосновательно претендующей на высокий профессионализм. Я хотел бы от всей души поздравить своего друга с выходом в свет весьма содержательной, актуальной книги, прокладывающей еще один надежный мостик в мир русского читателя, во все времена внимательно и трепетно отслеживающего новшества и значительные достижения современной абхазской литературы. Достаточно результативно освоив основные художественно-изобразительные возможности классических жанров, абхазская литература ныне весьма успешно постигает таинства «магического реализма» и мифопоэтического осмысления феномена абхазского духа и художественного мировидения.
Владимир Зантариа,
писатель, академик
