Писанье переводят
каждодневно...
Не переводят — душу отдают.
У сельского священника недаром
Он обучился
чтенью и письму,
С тех пор овеян тем
священным жаром,
С каким открылась
Истина ему.
Вложил он много
молодого пыла
В начертанное чётко, набело.
Пророков слово
у него гостило,
И большего быть
счастья не могло.
...Он помнит всех, принесших
Божье слово
И погребённых некогда в Апсны.
Он переводит,
приближаясь снова
К самим корням
словесной глубины.
И наш древнейший
колокол гудит,
И Питиунта возникает вид,
И, выплывая
из народных сказов,
Звучит молитва первая ахазов.
Всё ясно:
Не убий
И не кради,
Гордынею не оскверни души,
Забудь о вожделеньях
ближних ради,
Предательства страшись
и не сверши!..
Он переводит...
Вот он в Палестине,
По храму бродит...
И свежа доныне
Благая весть,
и о судьбе Христа
Печалится столетий
пестрота.
О, поцелуй
предательский Иуды!
Не может быть
забвенья и остуды,
И вновь во гневе мечется,
кипит
И всё клянет
предательство Дырмит.
Вот — сребреники,
за измену плата...
А этот суд,
неправый суд Пилата!
Где справедливость?!
Непосильный груз —
Свой крест —
несёт согбенный Иисус...
И вот окончен
перевод абхазский,
Евангелие издано... Хвала!
Но незаметен подвиг...
Нет огласки...
Не зазвонят о нём колокола.
Евангелье абхазское горит,
И груду пепла видишь ты,
Дырмит!
Хотел бы слёзы скрыть,
но в скорбном плаче
Они на пепел падают горячий.
Так топчут веру,
на костре сжигая,
И тлеет в муках
истина живая.
Собравшись, нечестивцы
все подряд
Всё вновь тебя терзают
и хулят.
Кто храмы защитит страны,
так рано
Христа принявшей?
Мир — сплошная рана!
Не сохнут слёзы жгучие —
кипят,
Как будто сам
ты на кресте распят!
Колокола пустили
в переплавку,
Закрыты церкви
и темным-темны,
И на страну
накинули удавку...
И распинали
не саму ль Апсны?!
Земля и небо
сокрушились разом,
Кресты ломают,
и над всем Кавказом
Одной молитвы слышен
нудный гул —
То красный серп и молот
гимн поют.
Не вырваться из этих
грязных лапищ,
Сломали храмы,
понастроив капищ.
Иконы уничтожила гроза,
Даны взамен
иные «образа».
Убитый горем,
но живой и зоркий,
О родине ты молишься
в каморке.
Всё за спасенье родины от бед!
Но пусть не слышит
даже и сосед...
Монастыри громят
и грабят храмы,
И всё крушит
безумная толпа,
Нахлынули
воинственные хамы,
Спасенья нет
от красного серпа.
И вся страна
громадная пожаром
Охвачена. Горят её леса,
И города, и сёла...
В гневе яром
Загублены
богатства и краса.
И устали не знает
красный молот,
Став наковальней.
— Господи, прости!
Ударами весь мир
былой расколот...
Как пережить всё это,
как снести!
Ограблен и древнейший
Моквский храм,
Зарос бурьяном...
Всюду сор и хлам...
А что же с Питиунтским
сталось храмом?
Обезображен сбродом
тем же самым.
Понур наш переводчик
и угрюм...
Весь труд ночей,
что протекли бессонно,
Жгут на подворье
Нового Афона,
Невыносимы
эти гарь и глум!
И трудятся безбожники
все вместе,
Для них паскудство —
месть и дело чести.
И вместо благодарности,
Дырмит,
Дождался ты
горчайшей из обид.
И новый «Светоч» утверждён
во власти,
В крови омытой,
как уж ни раскрасьте...
И на Голгофу
радостно несут
И на кресте твой
распинают труд.
Ты видел грех,
святынь позорный вынос...
Ты мучился, Дырмит...
Прости, прости нас!
Но знай: вовек ни пламя,
ни война
Твои не уничтожат письмена.
Ты путь земной свершил,
и не обрящем
Следов тех лет,
всё стёрлось, отцвело...
Тебя среди архангелов парящим
Я вижу, и в душе моей светло.
