* * *
Мне снится дом,
в котором нет меня.
Как будто вместе
вся моя семья,
все живы, и под небом
голубым
уютом пахнет, бедным,
но родным.
Светло и чисто
в старом доме том,
там только хлеб и рыба
за столом,
а вишня, что сушилась
у плетня,
как детство,
манит запахом меня.
Мы снимся дому.
Он давно один,
за столько лет
он не привык к другим,
и в тишине,
когда все спят давно,
дом смотрит в небо,
будто бы в окно.
И то, что дом,
казалось бы, молчит –
неправда, он и помнит,
и болит
душою тех, кто ждал нас
день за днем,
под стареньким орехом
над Днепром.
Иосиф уснул,
прислонившись к яслям,
ладонью младенца
прикрыв.
Он был в забытьи,
и ни здесь, и ни там,
как будто бы всё ещё плыл,
как будто бы все еще
шел наугад,
без всяких надежд
на ночлег,
и спутнице был он ни муж,
и ни брат,
а просто
свершивший побег
случайный прохожий,
и снилась ему
тоскливая в небе звезда,
светившая тускло,
как будто в тюрьму,
на иродовы города...
И в миг, когда сон стал
страшнее, чем явь,
захныкал младенец
в яслях,
и тихо услышалось:
«Отче, восславь...»
сквозь горечь, и холод,
и страх.
Весь этот мир, как огромный
ничей чемодан,
вытертый, мнутый,
кем-то потерянный всуе.
Что же с тобой мы наделали,
милый Адам,
где этот рай, кто теперь нам
его нарисует?
Ворохом дней вытирается
пыль перемен,
флаги и стяги уйдут
в сапоги на портянки.
Что ж мы, Адам,
получили от рая взамен?
Где наш Грааль,
отчего он похож на жестянку?
Войны приходят быстрей,
чем рожают сынов,
бедные Евы, устав от молитв покаянных.
Весь этот мир, как зачитанный молитвослов,
для
оловянных
стеклянных
и самозванных...
Старому мародеру
не спится,
ни напиться не хочется,
ни удавиться,
все вспоминаются какие-то
сытые бабы,
бесполезные,
как семена баобаба.
Эх, войнушку
какую-нибудь что ли...
Помнит мародер
каждое его поле,
коллекционеры любят
пуговицы и шевроны,
но особенно платят
за солдатские медальоны.
Но медальоны он не продавал, ни разу.
В старом парке,
в месте, далеком от глазу,
прихоранивал их,
запоминая цифры, как лица,
перебирая их после
в памяти, как чечевицу...
Кто они были,
эти ничьи солдаты,
по чьей вине или прихоти
стали они расплатой?
В редких снах приходят,
с корявой улыбкою века,
века, где вещь весомее
человека.
Чем выше забирается
звезда
тем глубже ночь,
тревожней сны и дети,
и перестук колёс
«туда-сюда»
разносится по всей
моей планете.
Куда мы едем? Кто мы?
Долетит
до нас событий
эхо холостое.
И карамелькой
слипшейся лежит
в кармане наших дней
пережитое.
Неведомая прежде тишина
справляет тризну
над грядущим веком.
Но где-то там
прекрасная страна
бредет сквозь морок
новым человеком.
г. Москва
