* * *
Окружают морские запахи…
Оглушают вскриками чайки…
Убаюкивают волны,
шурша холодной галькой.
И затейливо краски меняются
от рассвета и до заката ‒
вот что делает зимнее море.
А приблизиться – не посмеешь.
Прикоснёшься – не обласкает.
Ни тепла, ни спокойствия нету
у стихии, к зиме готовой.
Только память объятий летних
примиряет с холодным морем.
* * *
Море не может уйти в гранит,
только – в песок.
Твой поцелуй всё ещё хранит
мой горячий висок.
А мысли мои уже далеко,
в пространстве Керкинитиды.
Ещё не быстро, уже легко
уходят в песок обиды.
И уплывают ещё южней,
за море под парусами
мысли о нежности, их нежней –
сказанное глазами.
* * *
Вот так сон!
Жила я как Старуха
в домике у Синего у моря.
Часто отлучался на рыбалку
мой Старик.
Любил он только рыбу...
Говорил ещё, что любит море,
только не было совсем ему
доверья,
потому как верил в чудеса.
Я ж была во сне совсем другая:
занималась домом, а точнее,
ощущеньем дома дорожила,
чтобы в дом входил
лишь гость желанный.
Так, конечно, в жизни не бывает,
но во сне-то многое возможно.
Домом сердце и душа согреты,
а роскошный терем и не нужен.
Крыша, стены –
это всё условность,
символы, метафоры... А в доме
для меня важны
крыльцо да окна,
потому что рыбака увижу,
подойдя к окну,
взглянув на море,
да неспешно выйду на крылечко
посмотреть улов его нехитрый,
чтобы достоверно убедиться –
невод был не с рыбкой золотой.
* * *
Выбегу на берег Пенелопой
и застыну туей в ожидании
белых кораблей на горизонте.
Ветерок бежит от ветки к ветке
и верхушку дерева качает,
и она уже подобна мачте,
паруса над морем развернула,
чтобы к берегу
корабль причалил.
Ты мои легко узнаешь
очертанья
средь зелёных туй,
держащих берег.
Мы живые люди, далеко нам
до спокойствия,
до стойкости деревьев.
Буйства да волнения стихии
в нас кипят,
волною дикой страсти
намывается и соль сомнений.
Где б ты ни был –
ты сроднился с морем,
ну а я в своей прибрежной
жизни
становлюсь на дерево похожей.
Так, наверно, пела Пенелопа…
* * *
Топтанье роскошных
гортензий под окнами,
как тайное пиршество
летнего сада.
На лунную бледность
немая досада
есть в шёпоте ветра,
дрожащими стёклами
откликнулся дом,
всё ещё не проснувшийся,
а лунные тени от кроны берёзы
к крыльцу подступают,
легки, несерьёзны,
как сон, из прошедшего
робко вернувшийся.
* * *
Мне послан сад
негаданно-нежданно...
Для детских грёз
нет лучше декораций:
меж зарослей цветов
и трав душисто-пряных
есть место сказкам
и мистификациям.
Непрямы яблонь
старые стволы,
над вишней – облако цветенья.
Как много поводов
заманчивой игры,
а также для игры воображенья.
Последний сад мой
не похож на первый,
но существует
между ними связь:
кусты, деревья
и цветы всё те же,
и линия судьбы не порвалась.
И ниточки любви протягивает
ветер
как паутинки тонкое плетенье.
И чудо продолжается на свете,
в саду сильней
земное притяженье.
* * *
Ломают старый
деревянный дом…
И, слава Богу,
что не видят это действо
те, кто когда-то
проживали в нём.
Ведь разрушение
сродни злодейству.
Осенних листьев
золотым дождём
осыпан сруб
и на веранде пара кресел,
повисла дверь –
никто не выйдет, не войдёт.
Рабочий-ломщик молчалив,
не весел.
Построят новый дом
или посадят сад,
судьба иные линии начертит…
Никто не прав,
никто не виноват,
что и дома не избегают смерти.
