В Центральном выставочном зале Сухума в июле открылась выставка «Ода Сухуму».
В экспозиции — работы молодых абхазских художников, каждый из которых по-своему говорит о своей стране.
Среди множества полотен я задержалась у двух — «Агара» и «Предназначение». Их автор — Амра Чичибая, выпускница Сухумского художественного училища имени А. Чачба и Санкт-Петербургской государственной художественно-промышленной академии имени А. Л. Штиглица.
Мы встретились прямо в выставочном зале. Говорили о монументальном искусстве, мозаике, камнях, которые приходится искать буквально на ощупь, о кризисах, после которых художник меняется, и о том, почему иногда так трудно отпускать собственную картину.
«Монументальное искусство меня не сковывало»
— Ты рисовала с детства? — Конечно. Я рисовала, как и все дети, — улыбается Амра. — Но тут сыграла роль внимательность родителей. Они заметили способности и направили меня. Сначала это было обычное детское увлечение, а потом меня затянуло настолько, что появилась глубокая профессиональная привязанность.
После окончания Сухумского художественного училища имени А. Чачба Амра поступила на кафедру монументального искусства Санкт-Петербургской художественно-промышленной академии имени Штиглица.
Для человека, далекого от искусства, слово «монументалист» звучит загадочно. Чем эта профессия отличается от работы живописца?
— Специфика монументалиста в том, что мы работаем с самыми разными материалами: мозаикой, витражом, эмалью, росписью по металлу, цветными цементами, фреской, энкаустикой. Я выбрала эту профессию, потому что она меня никак не сковывала.
По словам художницы, обучение монументальному искусству дает широкий набор навыков:
— Современные специальности часто очень узкие: ты получаешь определенную базу и потом с трудом можешь перейти в другую сферу. А монументальное искусство воспитывает универсального художника. Ты понимаешь саму концепцию творения, учишься чувствовать архитектуру, пространство — и уже потом можешь работать с чем угодно.
«Изображение становится в пять раз больше зрителя»
Отдельно говорим о мозаике.
— В чем ее главная сложность?
— В композиции. В монументальном искусстве она непрерывно связана с архитектурой. Если на стене висит небольшая яркая картина, она может существовать сама по себе. Но когда изображение становится в пять раз больше зрителя, оно начинает совершенно иначе влиять на пространство.
Амра говорит, что монументальное искусство никогда не было только украшением:
— В советский период, когда в архитектуре было запрещено так называемое «украшательство», художники и архитекторы спасали пространство с помощью мозаики и витражей. Это был новый язык, позволяющий работать с архитектурой и одновременно влиять на человека.
— В разные периоды человек пользовался монументальным художественным языком для передачи идеологии, влияния и увековечивания событий и идей.
Пицундская мозаика и камни «на ощупь»
Разговор о мозаике неизбежно приводит к абхазскому наследию:
— У нас есть античные мозаики, например знаменитая пицундская. Это памятники, которые визуально показывают, насколько тесно мы исторически были связаны с античным миром. Такие же сюжеты и композиции можно встретить в Греции, Палестине. Мы были неразрывной частью этого мира.
Но сегодня художнику, работающему с мозаикой, приходится сталкиваться с гораздо более практической проблемой — материалами:
— Для сложных изображений нужны десятки разновидностей смальты и камней. В России ты просто делаешь заказ, и тебе привозят материал практически из любой точки мира. У нас такого рынка нет, нет стабильных поставок. Поэтому приходится самой идти, искать камни, буквально добывать их на ощупь.
От Гойи до византийской эмали
— А кто из художников тебя вдохновляет?
Ответ следует почти сразу:
— Античная живопись, Франсиско Гойя и русская икона.
Амра рассказывает и о своем опыте работы с иконой и византийской перегородчатой эмалью:
— Некоторые не любят называть икону искусством. Но мы, те, кто пишет иконы и фрески, понимаем и ее духовную, и эстетическую составляющую. В академии наш руководитель подходил к каждому студенту индивидуально. Мы изучали внутренние культурные миры, начинали с копийных работ.
В технике византийской перегородчатой эмали художница работала сама:
— Сначала наносишь медную или золотую перегородку, потом засыпаешь туда измельченное цветное стекло и спекаешь в печи. Сейчас технически добиться мастерства старых мастеров невероятно сложно. Но это дает потрясающую базу.
«Все лучшие периоды начинались с кризиса»
Творческая профессия предполагает не только вдохновение, но и периоды, когда ничего не получается.
— Как ты переживаешь творческий кризис?
Амра смеется:
— С этим у меня бывают проблемы, потому что я уже разучилась отдыхать. Мой отдых — это смена деятельности. Устала от живописи? Берусь за мозаику. Устала от мозаики? Делаю витраж. В итоге я почти не отдыхаю.
Но именно кризис она считает важной частью творчества:
— Я поняла одну вещь: кризис — это самое важное для художника. В пассивном состоянии ты часто остаешься на статичном уровне, тебе там комфортно. Но, пройдя через кризис, ты открываешь новые смыслы. Все лучшие периоды моего творчества начинались именно с кризиса.
«Оторвать от себя полотно всегда тяжело»
Разговор постепенно переходит к более земной стороне профессии — продаже работ.
По словам Амры, художественный рынок в Абхазии пока находится в стадии формирования. Нет институции, которая системно продвигала бы молодых авторов, многое держится на личных связях и инициативе самих художников.
Но даже когда покупатель находится, радость от продажи бывает неоднозначной:
— Каждая картина — это твое детище. Продавать нужно. Это важно и для диалога со зрителем, и для того, чтобы художник мог свободно творить, не разрываясь между творчеством и другой работой. Но оторвать от себя полотно всегда тяжело.
Даже к работе на заказ художник, по ее словам, должен психологически подготовиться:
— Ты заранее понимаешь, что в какой-то момент лишишься этой работы и она пойдет своей дорогой.
«Предназначение»
Мы возвращаемся к картине «Предназначение».
Амра писала ее около восьми месяцев:
— Это было тяжело физически и ментально. Я пыталась понять вопрос данности, пути. Человеческий путь уникален, и никто не сможет прожить твой опыт за тебя.
В картине для нее сошлись и личный опыт, и размышления о поколениях:
— Мы — дети послевоенного поколения. Мы знаем, что такое война, но мы ее не видели. Мы говорим со старшими, сопереживаем, но лично я не видела тех испытаний, которые выпали на их долю. А поколение двухтысячных — оно вообще другое.
— Что в таком случае может сделать художник?
— Художник всегда находится в двух мирах: социальном и внутреннем. Если уйдешь только в социальность — перестанешь быть художником, потеряешь свой внутренний путь. Если уйдешь только в себя — потеряешь реальность. Нужно уметь держать этот баланс.
Амра снова смотрит на «Предназначение»:
— Эта картина — как сито, через которое я пропустила свои мысли о поколениях, о трагедиях, об индивидуальном пути.
«У нас есть возможность просто брать и творить»
— О чем ты мечтаешь?
После разговора о поколениях, войне, искусстве и ответственности ожидаешь сложного ответа. Но Амра отвечает спокойно:
— Моя мечта — жить свободной жизнью и писать картины.
И тут же добавляет:
— Старшему поколению было гораздо сложнее. Им приходилось откладывать личное, чтобы поднять нас после войны. А у нас есть надежда и возможность просто брать и творить. Это очень ценно.
