Рубрики

«Дедушка говорил со мной по-абхазски…» 05.09.2014

«Дедушка говорил со мной по-абхазски…»

2014 год – год Дмитрия Иосифовича Гулиа. На конкурс Союза журналистов РА

Гость газеты "Республика Абхазия" – Дмитрий Гулиа, внук Дмитрия Иосифовича

Наверное, каждому знакомо, как меняется со временем окраска воспоминаний. Уходит холод, боль, грусть… Остается тепло и радость. С нами навсегда солнечный луч, щекочущий лицо по утрам: «Пора вставать, соня!». И нежный звон чайной ложечки – это бабушка смешивает сахар с какао…

Утро жизни всегда прекрасно, и мы помним его светлым, на какие бы драматичные периоды истории оно ни приходилось. Как бы ни складывалась жизнь наших близких, как бы тяжело им не было, их лица, обращенные к детям и внукам, всегда полны радости и любви.

Я давно готовилась к разговору о Дмитрии Иосифовиче Гулиа с его старшим внуком Дмитрием Гулиа – сыном Татьяны Дмитриевны, дочери Дмитрия Иосифовича и Елены Андреевны. Ведь в каком-то смысле Дмитрию повезло – с самого рождения он вместе с мамой жил в доме дедушки и бабушки. Суровое время лишило Дмитрия Георгиевича родного отца (отец Дмитрия – выдающийся филолог, преподаватель русского языка в университете Нальчика по фамилии Апаев. Он был выслан из Абхазии в Сибирь).

Надежным крылом, под которым рос старший внук Дмитрия Иосифовича, к тому же его именем названный, стала любовь, царившая в семье Гулиа, забота близких друг о друге.

Дмитрий Георгиевич с удовольствием согласился рассказать читателям «РА», каким дедушкой был великий поэт и просветитель Дмитрий Иосифович Гулиа…

Мой собеседник Дмитрий Гулиа – кандидат исторических наук, окончил Тбилисский государственный пединститут в 1968 году, затем аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию по внешней политике Великобритании. В 1989 году из-за политических перипетий отказался от защиты докторской в Тбилиси. В тот же период вышел из КПСС.

– Наверное, каждый знает по себе: самые первые детские воспоминания всплывают как отдельные разрозненные кадры, – начал свой рассказ Дмитрий Георгиевич. – С пяти лет я помню себя отчетливо. И помню, конечно же, дедушку в тот период. Мы жили все вместе – дедушка, бабушка, мама и я – на втором этаже небольшого домика, того самого, где сегодня на улице имени Гулиа находится музей Дмитрия Иосифовича. Дядя Георгий, который в тот период уже работал в Москве, вырывался к нам при каждом возможном случае. На первом этаже жила другая семья – Стояновы.

Дмитрий Георгиевич, вспоминая раннее детство, признается, что процедура отхода ко сну, которая для многих родителей мучение, у них решалась просто. Маленький Дима ждал вечера как встречу с чудесным…

– Если дедушка не был в отъезде, то каждый раз, когда меня укладывали спать, он приходил, подсаживался к моей кроватке и… начинал рассказывать. В раннем детстве – абхазские сказки, а позже – всё самое увлекательное из нашей и мировой истории. Он делился со мной своими мыслями и идеями. Чем старше я становился, тем откровеннее и смелее были наши вечерние беседы. Дедушка как взрослому поведал мне, что в истории Абхазии немало белых пятен, многое происходило при невыясненных обстоятельствах… Он делился со мной собственным видением событий давно минувших дней.

Рассказывал, конечно, и о своей жизни. Например, о тбилисском или, как тогда говорили, тифлисском периоде. Дмитрий Иосифович повсюду организовывал курсы абхазского языка и как раз тогда он преподавал абхазский в Тбилисском университете. И однажды (шел 1925 год) получил письмо из Сухума, от Председателя Совета Народных Комиссаров Абхазии Нестора Аполлоновича Лакоба, с просьбой вернуться. Раздумывать не стал. Вернулся. На Родине его ждала большая работа. Надо было создавать школы, помогать учителям воспитывать новое поколение Советской Абхазии. В школах, которые открывались им и с его участием, и сегодня хранят память о нем… Вот она, благодарность потомков…

Он во многом был первым. Создал газету, театр… Его стихи и пьесы написаны так легко, словно слова льются из души – тонкие, проникновенные, порой с легкой иронией… И в мыслях своих Гулиа тоже был смел. Об этом его старший внук вспоминает так: «Помню, дедушка высказывал идею, которая на тот момент была весьма спорной: он считал, что Сухум построен не совсем над Диоскурией, а нижняя часть древнего города поглощена морем. И еще предстоит выяснить, какие именно районы Сухума лежат непосредственно над Диоскурией. Дедушка ссылался на то, что во время строительства водопровода в Сухуме (чему он был свидетелем), когда весь город был перекопан вдоль и поперек, не было найдено никаких артефактов».

Прошло немало десятилетий. Дмитрий Иосифович сомневался не напрасно: ученые продолжают поиски точного расположения Диоскурии и всё ещё не готовы сделать окончательные выводы.

Дмитрий Иосифович часто обсуждал с внуком происхождение абхазов. Он каждый раз подчеркивал, что в этом вопросе еще много невыясненного, и без устали изучал обычаи разных народов, пути прихода религий в те или иные уголки Земли, постоянно сравнивал и анализировал привлекшие его внимание детали. Он интересовался историей древних народов, в частности шумеров, и увлек этим взрослеющего Диму. Они проводили исторические параллели, выискивая линии соприкосновения абазгов, басков, других народов.

Дмитрий Георгиевич подчеркивает, что эти беседы предопределили для него выбор профессии в будущем. Он стал историком, и сегодня, хоть и оставил преподавательскую деятельность в колледже при МГИМО, продолжает работу научную, связанную с историей Западного Кавказа.

– В годы моего детства отключения электричества были нередким явлением в Абхазии, и тогда бабушка Елена Андреевна зажигала в доме свечи или керосиновую лампу… Именно этими вечерами в сумеречной комнате передо мной открывался мир – бесконечный, манящий, становились ближе дальние страны… Вместе с героями дедушкиных рассказов я тайно пробирался в люки торговых судов, отправлялся в опасные странствия, вместе с дедушкой я разгадывал тайны истории нашей родной земли. И при этом дедушка говорил со мной по-абхазски. Я до сих пор помню присказки, поговорки, стихи, которые выучил тогда… Но в детстве ведь не осознаешь, на каком языке ты говоришь и думаешь – это твой мир, в котором предметы называются так или иначе… Только с возрастом я понял, что у нас в доме говорят на нескольких языках. К дедушке часто приезжали из сел. Это были и родственники, и сельские учителя – с вопросами, просьбами, проблемами, и даже совсем незнакомые люди… Одних дедушка устраивал в больницу, подающих надежды молодых – к частному учителю. Люди до Сухума добирались на перекладных, приезжали – часто промокшие под дождем, озябшие, с посиневшими от холода руками и лицами… Бабушка приносила свежую сухую одежду, гости переодевались, и все мы садились вокруг печки, в которой потрескивали дрова. Вот когда звучал в нашем доме прекрасный абхазский язык – метафоричный, богатый, звучный… Особенно любил я, когда к нам приезжали Алексей Ласурия и Киршал Чачхалия. Мы с дедушкой никогда не говорили об этом прямо, но я чувствовал: они из числа людей, которых дедушка просто боготворил.

Много лет спустя, когда Алексей Ласурия умер, мы скрывали это от дедушки… Впрочем, от него ничего нельзя было утаить. Он родился провидцем и часто знал больше того, что мы собирались ему сообщить.

– Однако вернусь во времена детства, – продолжает Дмитрий Гулиа. – В Сухуме на абхазском не говорили. Это было страшное время. Абхазам запрещали говорить на родном языке, даже в школе мы учили грузинский. Так что на абхазском я говорил только дома и в основном с дедушкой. Учебников не было… Возможность вернуться к изучению родного абхазского языка мы получили только в 1954 году, когда стали восстанавливаться абхазские школы. Среди моих одноклассников были Гули Кация, Саша Гицба, Александр Колбая, Анатолий Джения, Лева Дгебия, Натела Киут и другие. Многие из нас так и не смогли заговорить на родном языке. Но в тот момент нам казалось, что все изменилось в одночасье, хотя впереди было еще очень много испытаний – и для нас, и для абхазского языка, и для Абхазии в целом. Но тем не менее все мы уже почувствовали – вот они, ветры перемен! Помню, как утром я ушел в школу по улице Берия. Да, это был наш домашний адрес: улица Берия, 37. А после уроков я возвращался домой по улице уже с другим названием. Табличка была на месте. Но на ней значилось: улица Чавчавадзе.

Дедушка с бабушкой отнеслись к этому спокойно. Да и вообще представителей старшего поколения трудно было чем-либо удивить: улицы часто меняли названия. Во всяком случае, улица, на которой жили мы, до этого называлась и Полицейской, и Инженерной… Вот какие были времена…

Подчеркну, что несмотря на все попытки руководства Грузии и грузинских наместников в Абхазии задушить все абхазское, искоренить язык – даже в селах, – дедушка методично (теперь я понимаю, что именно это и называется «с хладнокровным упорством») продолжал своё дело. Он продолжал писать на абхазском – и не только статьи и стихи. Его деятельность в тот период фактически сводилась к битве за само существование абхазского языка. Он находил возможность организовать курсы машинописи (на машинках была установлена клавиатура с абхазским алфавитом) и при Абгизе, и при курортном управлении, и даже на транспортных и производственных предприятиях. Одним словом, везде, где только удавалось это сделать.

В памяти запечатлелся рассказ дедушки об одном его знакомом: тот отправился в Ростовскую область по делам и по дороге заболел, попал в больницу. У него поднялась высокая температура, и он в полубреду говорил только по-абхазски. Никто ничего не понимал. А он просил воды. И, в конце концов, он все-таки произнес «Воды!» по-русски.

Надо сказать, что дедушка с бабушкой между собой тоже часто общались на абхазском, но бабушка, легко говорящая на трех языках – абхазском, русском и мингрельском, владела все-таки скорее абхазским бытовым…

Бабушка была не просто красива и умна, она, безусловно, была очень одаренным, талантливым человеком. Взять хотя бы то, как она великолепно играла на гитаре и пела. Но на моей памяти она делала это крайне редко и никогда – при гостях. Близкие, знавшие, что она пережила много горя, и не смели просить об этом…

Их первой с дедушкой тяжелой потерей была смерть маленького сына Алеши. В годы репрессий был расстрелян бабушкин родной брат Андрей, а в первые дни Великой Отечественной войны погиб на границе с Польшей мой дядя Владимир, средний сын Гулиа.

Однако сердца бабушки утраты не ожесточили. Она до конца дней сохранила самый главный свой талант – способность любить. Любить людей, любить близких. Ближнего своего…

Не стану скрывать, бабушка с дедушкой с завидным постоянством ссорились из-за птиц. У дедушки – и это ни для кого не секрет – были особые с ними отношения. Он выходил на балкон и подолгу разговаривал с воробьями. Они чирикали что-то ему, а потом замолкали, будто прислушивались к его мнению. Под крышей нашего сухумского дома гнездились ласточки. Этих легкокрылых птичек дедушка особенно почитал, а бабушка, которая заботилась о чистоте и порядке, была недовольна – в доме дети, а от ласточек много грязи, перьев… Но раз дедушке так нравятся ласточки, что уж тут поделаешь. Тоже гости. Хоть и из другого мира... Удивительно, но после смерти дедушки ласточки в наш дом больше не возвращались…

Мне часто приходится слышать, что наша семья – даже в самые трудные для Абхазии времена – находилась на особом положении. Безусловно, Дмитрий Иосифович был на виду, с ним считались, к его мнению прислушивались. Тем не менее никаких привилегий в современном понимании этого слова у нас не было. Когда у дедушки появился автомобиль, мне и в голову не могло прийти попросить водителя подвезти меня к школе. Подобное поведение для абхаза считалось позорным, неподобающим. Мы жили очень скромно, и (я узнал об этом позже) бабушка нередко покупала мясо и молоко в кредит. При этом многие, в том числе друзья дедушки откровенно советовали: «Да что ты жизнь себе осложняешь? Какая она, эта твоя учительская зарплата? У тебя большая семья, дети, и сколько раз звали тебя на партийную работу»… Но дедушка был непреклонен. Он знал, что занимается своим делом, и был от этого по-настоящему счастлив.

Когда мне пришла пора идти в армию, как ни волновались мама и бабушка, никто из них не позволил себе позвонить в военкомат и даже намекнуть, что, мол, вы прислали повестку внуку самого Дмитрия Гулиа, устройте уж его как-нибудь получше. Да и я, случись что-либо подобное, счел бы это несмываемым позором.

Устроилось все само собой. Я был направлен в учебку в Кутаиси, а потом в Очамчыру, где дислоцировались войска зенитной артиллерии ПВО, мало того, мне повезло – я прошел подготовку как разведчик. Разве испытал бы я столько интересного, если бы за мной тянулся «шлейф» внучка!

Сегодня большую часть года Дмитрий Георгиевич проводит в Москве. В Абхазии бывает наездами, но он в курсе всех происходящих на его родине дел.

Он – человек с активной жизненной позицией. Унаследовал это от деда. И когда мы говорим, что посещение Дома-музея Дмитрия Иосифовича Гулиа обогатит экскурсионную карту Сухума, мы с Дмитрием Георгиевичем правильно друг друга понимаем.

Судьба Дмитрия Иосифовича Гулиа – из числа удивительных биографий, способных взволновать и юношу, увлеченного лишь собственным Эго. Да разве еще айпадом. Ведь не каждому, как мы не устаем повторять, выпадает счастье создать для своего народа возможность быть услышанным и понятым, отстоять эту возможность и остаться в народной памяти почитаемым и любимым…

Беседовала с Дмитрием ГУЛИА Юлия СОЛОВЬЕВА

На снимках из архива семьи Гулиа: Д. И. Гулиа с внуком Димой, Гагра, 1947 год. Елена Андреевна и Дмитрий Иосифович Гулиа в 1926 году.


Номер:  96
Выпуск:  3130
Рубрика:  общество
Автор:  Юлия СОЛОВЬЕВА

Возврат к списку